Спи, мой мальчик дорогой.
Наше сердце далеко.
Плохо плакать, - все прошло,
худо или хорошо.
В. Соснора
Семидесятилетний профессор с раком поджелудочной железы
После восьмой дозы морфия вконец перепутал рамсы:
Говорил по-английски, называл "пиздою" жену,
Уговаривал скорую отвезти его в другую страну,
Объяснял им: "Я умылся, покакал, поел, попил...
Я ведь только родился... Я на свете еще не жил...",
То вполголоса уверял, что его готовят в межпланетный полет,
То кричал во все горло, что согласия не дает!
На вопрос о том, что сейчас у него болит,
Он ответил: "Зиночка, плюшевый зайчик, стыд".
"Что за Зиночка?" - равнодушно спросил его врач,
Но профессор плюнул ему в лицо и понесся вскачь,
И тогда усмехнулась горько затраханная жена:
"Эта та, которая ему не дала..."
А профессор все лез в бутылку, размахивал кулаком...
А к утру вдруг притих и свернулся калачиком,
От бессилья заплакал, тяжко вздохнул, сказал:
"Ладно, ладно... Боже, как я устал..."
Наше сердце далеко.
Плохо плакать, - все прошло,
худо или хорошо.
В. Соснора
Семидесятилетний профессор с раком поджелудочной железы
После восьмой дозы морфия вконец перепутал рамсы:
Говорил по-английски, называл "пиздою" жену,
Уговаривал скорую отвезти его в другую страну,
Объяснял им: "Я умылся, покакал, поел, попил...
Я ведь только родился... Я на свете еще не жил...",
То вполголоса уверял, что его готовят в межпланетный полет,
То кричал во все горло, что согласия не дает!
На вопрос о том, что сейчас у него болит,
Он ответил: "Зиночка, плюшевый зайчик, стыд".
"Что за Зиночка?" - равнодушно спросил его врач,
Но профессор плюнул ему в лицо и понесся вскачь,
И тогда усмехнулась горько затраханная жена:
"Эта та, которая ему не дала..."
А профессор все лез в бутылку, размахивал кулаком...
А к утру вдруг притих и свернулся калачиком,
От бессилья заплакал, тяжко вздохнул, сказал:
"Ладно, ладно... Боже, как я устал..."