Как ручные, садятся на грудь
Листья дуба и клена.
Что такое наш жизненный путь,
Бесконечно продленный? –
Миллионы концов и начал
В непрерывной цепочке, –
От листа, что сегодня опал,
И до завтрашней почки.
Это цепь бесконечных утрат,
Бесконечных находок,
Это вечно восход и закат
С обещаньем восхода.
Это вечно то сушь, то дожди,
То пустыни, то реки,
Это вечное вслед – «подожди»
Уходящим навеки.
1971
Мы, отец, ровесники с тобой,
Только двадцать три твои – седые,
Надо мной снежинок мягких рой,
Над тобой – наносы снеговые.
Вечер, утро. Между ними – год.
Эта ночь состарена войной.
Тихий снег убитым саван ткет.
Ну, а ты, в землянке продувной,
Тощий, долговязый замполит,
Пьешь с друзьями, обжигая рот,
За грядущий сорок третий год,
Год, в котором будешь ты убит.
Первые минуты января.
Я уже чуть-чуть взрослей тебя.
1964
(Л. Миллер)
Листья дуба и клена.
Что такое наш жизненный путь,
Бесконечно продленный? –
Миллионы концов и начал
В непрерывной цепочке, –
От листа, что сегодня опал,
И до завтрашней почки.
Это цепь бесконечных утрат,
Бесконечных находок,
Это вечно восход и закат
С обещаньем восхода.
Это вечно то сушь, то дожди,
То пустыни, то реки,
Это вечное вслед – «подожди»
Уходящим навеки.
1971
Мы, отец, ровесники с тобой,
Только двадцать три твои – седые,
Надо мной снежинок мягких рой,
Над тобой – наносы снеговые.
Вечер, утро. Между ними – год.
Эта ночь состарена войной.
Тихий снег убитым саван ткет.
Ну, а ты, в землянке продувной,
Тощий, долговязый замполит,
Пьешь с друзьями, обжигая рот,
За грядущий сорок третий год,
Год, в котором будешь ты убит.
Первые минуты января.
Я уже чуть-чуть взрослей тебя.
1964
(Л. Миллер)