Геннадий Лысенко

[irimiko]

***
Хоть льсти, хоть плачь,
хоть сквернословь:
обласканный,
никчемный,
битый —
я чья-то первая любовь
и чья-то первая обида.
Пристрастный к Родине,
к друзьям
и в мелочах,
и в самом главном,
я весь
как маленький изъян,
на плёнку снятый крупным планом.

* * *
Такая колкая стерня,
такая грусть в глазах барана,
что даже нежность из меня
торчит сейчас,
как кость из раны.

А над Барановкой моей,
через тире,
над Оренбургом,
дымит с присвистом суховей,
мигая солнечным окурком.
И можно спутать в попыхах
два-три последних поколенья,
да так, что скрипнет на зубах
седая пыль переселенья.
И память,
давшая вдруг течь,
водой студёной захлебнётся
у полусгнившего колодца,
где тешит слух казачья речь.

* * *
Стандарт и благо.
Не вполне
меня устроит эта тема -
я не стандартный,
и по мне
купить костюм - уже проблема.
Но даже в слове "ширпотреб"
есть справедливость в высшей форме,
как свет,
как музыка,
как хлеб,
солдатам выданный по норме.

* * *
Пройдет пора благополучья,
и станут
в проблесках вины
у тополей заметней сучья,
темнее пятна у луны.
И небо,
отражаясь в луже,
подскажет сердцу в некий час,
что мы должны быть с виду хуже,
чтоб не обманывались в нас.

* * *
Субботний вечер. Он поблажки
лишь музыкантам не даёт.
На танцплощадке — сплошь ромашки —
взял увольнительную флот.
А мне на улице Матросской
прошепчет ранний листопад:
«Ходил и ты с такой причёской,
что можно прятать медвежат;
носил и ты такие клёши,
слегка намокшие в росе…»

Мы все бывали помоложе.
Постарше будем мы не все.

* * *
В сенях,
меж кадок и корзин
(на третьей строчке биографии),
внук жёг ночами керосин
тайком от бабушки Агафьи.
И жёлтый свет тот до сих пор,
бросая отблеск предосенний,
нет-нет да высветит в упор
то бабушку,
то дом,
то сени.
То я опять веду войну
за свет;
то вновь при огороде
вдвоём на пенсию одну
живём мы – и неплохо вроде.

* * *
Холодный пол, от лампы тени
Бегут по струганным доскам,
А я, пристроив на колени,
Псалтырь читаю по слогам.

Давно река заледенела,
По берегам легли снега.
Мир стал задумчивым и белым,
Метет и мается пурга.

Дымит солома, пахнет глиной,
Бьет ветер струями в окно.

…И жизнь тогда казалась длинной,
Но это было так давно.

***
Вновь горит зеленая звезда,
освещая в мраке мирозданья
уголок,
в который поезда
не приходят даже с опозданьем.
Обложили боль мою снега,
как берлогу бурого медведя.
Чутко спит приморская тайга –
замела пурга следы трагедий.
Не случайно детство нас свело,
старость разведет нас не случайно.
Крепко спит таежное село,
в каждом доме обитает тайна.
В каждом доме шкуры и рога,
а июль на каждом сеновале.
Обложили боль мою снега,
будто рану перебинтовали.
Я сижу до первых петухов,
ворошу былое до зарубки,
за которой не было стихов –
были просто речи и поступки.

* * *
Сажал весной деревья
и ладил городьбу —
ещё одна деревня
вошла в мою судьбу;
ещё одна забота
и сладостная связь
с тем днём,
когда охота
месить ногами грязь.

А ветер всё напевней
тревожил зеленя.
Ещё в одной деревне
приметили меня:
косил траву в июле,
косился на закат,
наполнен был, как улей,
предчувствием утрат.

И гуси нитью серой
прошили облака, —
попробуй не уверуй,
что сам — издалека,
что грусти —
способ древний —
не утопить в вине…

Ещё в одной деревне
забудут обо мне.

* * *
На небо навернутся слёзы
величиною с виноград,
и август станет скрупулёзно
готовить загодя обряд
листопадения,
а ночи
проглянут дико и светло,
как бы пугая и пророча,
что скоро кончится тепло.
Потом — снега,
потом — морозы,
но ещё раньше и зазря
мне отольются чьи-то слёзы
в начальных числах сентября.