Готфрид Бенн

[irimiko]

не пропало

Пройдено столько спряжений,
и Я, и Ты, и Вы,
но размыта суть корпений
криком «зачем?» из вечной канвы.
Ответ на вопрос несложен,
ты это вдруг осознал.
Есть только одно: «ты должен!»
(без смысла, воли, дрожи)
терпи, как бы ты ни страдал.
Всё, что цвело, вмиг увяло:
и розы, и снег, и моря.
Лишь пустота не пропала
и бутафорское я.


матери

Ношу тебя как рану на челе
открытую... знать о себе подчас
она дает, но из нее в тоске
уж сердцу не истечь...

И лишь порой
я вдруг средь бела дня стою слепой,
вкус крови ощутив на языке.

у поля ржи

Стоя у поля ржи, он говорил:
постоянство и сказочный цвет васильков -
прелестный мотив для малюющих дам.

Мне по душе глубокий альт мака.
Думаешь о кровавом поносе и месячных,
о нищете, голоде, смерти -
короче: о потемках мужской судьбы.

фрагменты

Фрагменты,
выбросы души,
струйки крови двадцатого века,
рубцы - от нарушений кровообращения
у ранней зари творения,
осколки прошлых религий, раздробленных пятью веками,
наука: трещины в здании Парфенона,
Планк с его теорией квантов,
вновь всё замутивший,
вслед за Кепплером и Кьеркегором,

но все же случались порой вечера,
завершавшиеся в тонах Отца Всего Сущего, -
легкие, разлитые до горизонта,
незыблемо безмолвные
посреди струящейся голубизны,
любимого цвета интровертов,
когда, собравшись, сидели,
уперев ладони в колени,
по-крестьянски просто,
предаваясь тихому пьянству
под гармошку слуги, -

и еще вечера другие,
издерганные душевным хаосом,
инсультами формальных исканий,
погонями за любовью,
кризисами творчества и припадками эротизма, -
это все человек наших дней,
чье нутро - вакуум,
постоянство личности сохраняется
посредством ладно сидящих костюмов,
которые при условии высокого качества ткани
носятся десять лет.

Остальное - фрагменты,
полугласные,
зачатки мелодий из домов напротив,
негритянские спиричуэлс
или авемарии.

они ведь тоже люди

Они тоже люди, говорю я себе,
видя, как кельнер подходит к столу -
к тому, что в углу за ширмой,
где, должно быть, сидят завсегдатаи
или кто-нибудь в этом роде,
тоже, наверно, способные
тонко чувствовать, наслаждаться,
радоваться и страдать.

Не одного же тебя
одолевают тревоги, сомненья,
и у них - свои страхи,
пусть по поводу заключения сделок,
общечеловеческое проявляется
даже здесь!

Беспредельна горечь сердец,
всеохватна,
но случалось ли им любить
(не в постели),
сгорая, точно в пустыне, от жажды
по персиковому нёбному соку
недостижимого рта,
гибнуть в бездонной
несовместимости душ -
этого я не знаю,
можно, впрочем, спросить у кельнера,
пробивающего у кассы пивные чеки,
уповающего на выручку,
чтоб утолить свою,
иную,
но тоже глубинную жажду.

натюрморт

Когда все облетает:
настроения, мысли, дуэты,
и мир лежит пред тобой
освежеванной тушей
(шкуры потоком унесены)
без шелухи, без кожи, без золоченой обертки
и кровавой клетчаткой
таращится в пустоту, -
что значит это?

Вопрос вопросов! Но ни один из думающих
не задаст его больше...
реминисценции ренессанса,
перенасыщенности барокко,
музеи-усадьбы...

глубже копать не стоит,
вод грунтовых не видно,
колодцы темны,
стили истощены...

в облике времени появилось
натюрмортное что-то,
дышат часы,
воспаряя над кружкою пива,
поздно, еще пара ударов,
легкий клинч и захват,
и вот уже гонг - я дарю этот мир
на радость всем, кто доволен им:
игрокам не нужно серьёзничать,

пьяницам удаляться в пустыню Гоби,
и эта дама с моноклем тоже
предъявляет права на счастье:
дайте же ей его...

Безмолвно озеро
в окружении незабудок,
а гадюки хохочут.

Эпилог 1949

IV

С печалью вспоминаю сад порой
за Одером среди равнин смиренных,
овраг, мостки и вот уж пред тобой
зашелестеть готовый куст сирени.

И мальчика, чья жизнь оборвалась
на озере, - еще наш мир теченьем
реки не устрашен был, что звалась
вначале Счастьем, а потом Забвеньем.

И краткий тот - все содержавший - стих,
ибо слова в нем безнадежны были.
И в этой книге поместил я их:
„Tu sais“ - «Ты знаешь»... - надпись на могиле.

V

О том, о многом, что в себе хоронишь,
сквозь дни свои неся в себе одном, -
ты никогда ни слова не прорoнишь,
не скажешь ни глазами, ни письмом.
Всё бывшее души твоей уделом -
добро и зло, и муку, и любовь -
откроешь ты, достигнув тех пределов,
где, погибая, воскресаешь вновь.
Не надо печали
На этой маленькой, почти детской кровати
скончалась Дросте (в Мерcбурге та кровать теперь эскпонат музея),
на этом диване в доме у столяра - Гёльдерлин,
на санаторных койках где-то в Швейцарии - Рильке, Георге,
на белых подушках в Веймаре
угасли
большие черные очи Ницше,
всё это теперь лишь хлам
или вовсе не существует,
призраком стало,
утратило сущность
в безболезненно-вечном распаде.

Мы носим в себе зародыши всех богов,
ген смерти и ген желанья -
кто разлучил их: слова и вещи,
кто свел их вместе: страданья и это ложе,
на котором страданьям конец приходит,
слёз потоки и эти доски,
кратковременный жалкий приют.

Не надо печали -
так далеки,
недостижимы и те слезы, и та кровать,
нет ответа: ни да, ни нет,
рожденье, телесные муки, вера,
всплеск волнения без имени, без названья,
дуновение, краткое, неземное,
коснувшись постели, потревожило сон
и вызвало слёзы -
усни!