ПУШКИНИЗЬМ (Алексей К. Антонов)
Sep. 27th, 2011 06:31 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
irimikoПушкин – наше всё.
Ап. Григорьев
ОСТРОВОК УЕДИНЕНИЯ В МИХАЙЛОВСКОМ
Елене Алимовне Кешоковой
Бывает, надоест учение,
Бокалов звон, друзья и девушки –
И островок уединения
Для внучека насыпет дедушка.
Не достигал еще до лампочки
Прогресс, тем паче - до компьютера.
И дедушка построил лавочку
И проворчал: Не обессудьте-ка.
А внучек, хоть и рос не в золоте,
Без бриллианта на булавке,
Посиживал в районе Сороти
На ладной дедушкиной лавке.
Сидел-посиживал, высиживал
Каленые яички текстов.
И выплел золотое кружево,
Что кормит сонмы пушкинистов.
МАЙ 1803 ГОДА
Нет, не пошла Сергей Львовичу масть.
Царствует шиш над страной.
А Родионовна всласть налилась
Ягодою наливной.
Сладко Арина палашкам поет,
Как там Салтану пропасть.
И задрема… Потому – устаёт.
Пушкин же из дому – шасть.
Пушкин гуляет по Чистым прудам,
Маленький Пушкин-дитя,
Слышит: «Куплю» или слышит; «Продам»
Он, головою вертя.
Камешек ножкой дворянскою – вжик,
Ухо накрутит коту
И у просвирен их русский язык
Схватывает налету.
Пушкин гуляет прудами один,
Пушкин доволен вполне.
Но наблюдает за ним Карамзин,
Смотрит за ним Мериме.
Знают: в поношенном сертуке
Всей кучерявой красой
Ходит-гуляет сейчас по Москве
Наше буквально ну всё.
БУНГАЛО «АРИНА Р.» БЛИЗ МИХАЙЛОВСКОГО
И ведь не только за гречанками
(И это плюс!),
Приударял и за пейзанками
В понёвах рюсс.
И гений, не жалея семени,
Как бы навыворот Гоген,
В окрестных деревнях рассеивал
Свой смуглый ген.
И ген по вотчине, по родине -
Что та звезда.
И сколько этим геном пройдено
Туда – сюда.
И если раз в подсобной горнице
(Ну вдруг, ну пусть!)
Прижму аборигеншу-горничную,
Вдруг с гением совокуплюсь?
В ТО УТРО
В то утро он проснулся,
Потрепал по щеке Гекки,
Наверное,
Оделся, тщательно застегнулся,
И опять к губам прикоснулся,
И вдохнул гниловатое сусло,
И задохнулся,
Наверное.
В зеркале выглядел браво,
Ну, право, необыкновенно.
Выпил чашку какао
(Какао уж – непременно),
Лафитницу лафита
И ещё другую,
Наверное,
И сказал сам себе: Финита!
И выругался скверно
В адрес этого старого карлика,
Кучерявого и ледащего,
На месте не сидящего,
Руками вечно размахивающего,
Ни свет ни заря заставляющего
Отрываться от этой сладости,
Да и просто лишающего
Простой человеческой радости,
Явного тайного алкоголика,
Наверное.
Оглядел себя в зеркало ласково,
Подержался за вялый ствол
И сказал дипломату голландскому:
«Ну, папа, ну я пошел».
А так ведь и было, наверное,
В то утро.
ТЕМ УТРОМ
Наталья Николавна спит.
В постели почивает сладко.
А Пушкин, язва и пиит,
К Данзасу едет в легких санках
И достает со дна бекеш
Лепажа стволы роковые.
И руки в лайке цвета беж
Орудуют, ещё живые.
Наталья Николавна спит
И видит сон, что камер-юнкер
Лежит в снегу, лежит убит,
Лежит и навзничь, и во вьюге.
Лежит, раскинувшись не так,
Лежит попоперек дорожки,
Лежит и просит кое-как:
«Родные, дайте мне морошки».
Да сколько ж можно, братцы, спать,
Когда заходит речь о главном?
Вставай же, вскидывайся, мать,
Проснись, Наталья Николавна..
Схвати Дантеса за грудки,
Скажи «Мы просто пошутили,
Вот вам хоть кони, хоть коньки,
Катайся, Пушкин, тили-тили».
Но всё известно наперёд,
И всё вперед проходит планово.
И если пушкинизм не врёт,
То спит Наталья Николавна.
ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ
Под ноль остриженные девочки
и их продвинутые мамочки,
с косичками седыми дедушки,
мелированные мальчики
тропой затоптанной, не глядючи,
шлют sms-ки, лущат семечки
мимо задумчивого дядечки
с бессмертным голубем на темечке.
* * *
Сестре моей, жизни
Поедем в Болдино, сестра,
На всю оставшуюся осень.
Сойдём у первого двора
И там пристанища попросим.
Там, позвонили, возлюбя
Себя во всей своей природности,
Находишь самого себя
И с тем живёшь вне срока годности.
Там, говорят, сейчас сезон
Успения природоведенья.
Леса обуревает сон
В предвосхищеньи вдохновения.
Там, пишут, дышится легко.
Там каждый вечер в столбик пишется.
Там неснятое молоко
И живы буквы ять и ижица.
И, сирым, нам дадут приют,
К нему – в мундирах три картошки,
И на руки воды прольют
Из алюминиевого ковшика.
И будем плакать до утра
В неверном свете керосиновом.
Поедем в Болдино, сестра,
В последний раз поедем, милая…
Ап. Григорьев
ОСТРОВОК УЕДИНЕНИЯ В МИХАЙЛОВСКОМ
Елене Алимовне Кешоковой
Бывает, надоест учение,
Бокалов звон, друзья и девушки –
И островок уединения
Для внучека насыпет дедушка.
Не достигал еще до лампочки
Прогресс, тем паче - до компьютера.
И дедушка построил лавочку
И проворчал: Не обессудьте-ка.
А внучек, хоть и рос не в золоте,
Без бриллианта на булавке,
Посиживал в районе Сороти
На ладной дедушкиной лавке.
Сидел-посиживал, высиживал
Каленые яички текстов.
И выплел золотое кружево,
Что кормит сонмы пушкинистов.
МАЙ 1803 ГОДА
Нет, не пошла Сергей Львовичу масть.
Царствует шиш над страной.
А Родионовна всласть налилась
Ягодою наливной.
Сладко Арина палашкам поет,
Как там Салтану пропасть.
И задрема… Потому – устаёт.
Пушкин же из дому – шасть.
Пушкин гуляет по Чистым прудам,
Маленький Пушкин-дитя,
Слышит: «Куплю» или слышит; «Продам»
Он, головою вертя.
Камешек ножкой дворянскою – вжик,
Ухо накрутит коту
И у просвирен их русский язык
Схватывает налету.
Пушкин гуляет прудами один,
Пушкин доволен вполне.
Но наблюдает за ним Карамзин,
Смотрит за ним Мериме.
Знают: в поношенном сертуке
Всей кучерявой красой
Ходит-гуляет сейчас по Москве
Наше буквально ну всё.
БУНГАЛО «АРИНА Р.» БЛИЗ МИХАЙЛОВСКОГО
И ведь не только за гречанками
(И это плюс!),
Приударял и за пейзанками
В понёвах рюсс.
И гений, не жалея семени,
Как бы навыворот Гоген,
В окрестных деревнях рассеивал
Свой смуглый ген.
И ген по вотчине, по родине -
Что та звезда.
И сколько этим геном пройдено
Туда – сюда.
И если раз в подсобной горнице
(Ну вдруг, ну пусть!)
Прижму аборигеншу-горничную,
Вдруг с гением совокуплюсь?
В ТО УТРО
В то утро он проснулся,
Потрепал по щеке Гекки,
Наверное,
Оделся, тщательно застегнулся,
И опять к губам прикоснулся,
И вдохнул гниловатое сусло,
И задохнулся,
Наверное.
В зеркале выглядел браво,
Ну, право, необыкновенно.
Выпил чашку какао
(Какао уж – непременно),
Лафитницу лафита
И ещё другую,
Наверное,
И сказал сам себе: Финита!
И выругался скверно
В адрес этого старого карлика,
Кучерявого и ледащего,
На месте не сидящего,
Руками вечно размахивающего,
Ни свет ни заря заставляющего
Отрываться от этой сладости,
Да и просто лишающего
Простой человеческой радости,
Явного тайного алкоголика,
Наверное.
Оглядел себя в зеркало ласково,
Подержался за вялый ствол
И сказал дипломату голландскому:
«Ну, папа, ну я пошел».
А так ведь и было, наверное,
В то утро.
ТЕМ УТРОМ
Наталья Николавна спит.
В постели почивает сладко.
А Пушкин, язва и пиит,
К Данзасу едет в легких санках
И достает со дна бекеш
Лепажа стволы роковые.
И руки в лайке цвета беж
Орудуют, ещё живые.
Наталья Николавна спит
И видит сон, что камер-юнкер
Лежит в снегу, лежит убит,
Лежит и навзничь, и во вьюге.
Лежит, раскинувшись не так,
Лежит попоперек дорожки,
Лежит и просит кое-как:
«Родные, дайте мне морошки».
Да сколько ж можно, братцы, спать,
Когда заходит речь о главном?
Вставай же, вскидывайся, мать,
Проснись, Наталья Николавна..
Схвати Дантеса за грудки,
Скажи «Мы просто пошутили,
Вот вам хоть кони, хоть коньки,
Катайся, Пушкин, тили-тили».
Но всё известно наперёд,
И всё вперед проходит планово.
И если пушкинизм не врёт,
То спит Наталья Николавна.
ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ
Под ноль остриженные девочки
и их продвинутые мамочки,
с косичками седыми дедушки,
мелированные мальчики
тропой затоптанной, не глядючи,
шлют sms-ки, лущат семечки
мимо задумчивого дядечки
с бессмертным голубем на темечке.
* * *
Сестре моей, жизни
Поедем в Болдино, сестра,
На всю оставшуюся осень.
Сойдём у первого двора
И там пристанища попросим.
Там, позвонили, возлюбя
Себя во всей своей природности,
Находишь самого себя
И с тем живёшь вне срока годности.
Там, говорят, сейчас сезон
Успения природоведенья.
Леса обуревает сон
В предвосхищеньи вдохновения.
Там, пишут, дышится легко.
Там каждый вечер в столбик пишется.
Там неснятое молоко
И живы буквы ять и ижица.
И, сирым, нам дадут приют,
К нему – в мундирах три картошки,
И на руки воды прольют
Из алюминиевого ковшика.
И будем плакать до утра
В неверном свете керосиновом.
Поедем в Болдино, сестра,
В последний раз поедем, милая…
