Анатолий Королев ("Человек-язык")
Aug. 22nd, 2015 03:18 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
irimikoВстреча святого с химерой была всегда полна драматизма.
Так, известна легенда о молодом Франциске Ассизском, который встретился по дороге в Ассизи с отвратительным двухголовым уродом. Гурьба нищих несла омерзение света на носилках - ведь они кормились от подаяний монстра. И той милостыни хватало на всю пьяную ораву. С показной почестью ватага волокла страшную ношу в Перуджу на праздник Святой Богоматери.
Монах пошатнулся.
Вид страшилища в двух шутовских коронах на головах с распятием в шестипалой руце нанес благочестию страстного юноши удар неимоверной мощи: Франциск вдруг усомнился в Благости Божьей.
Чу! Душа его потеряла дар речи, готовая сорваться с кончика языка чуть ли не богохульством, и небосвод над головой святого тотчас облило свиною кровью, где нависли кусками багряной ветчины с потолка облака.
Не в силах продолжить прежний путь к дому, Франциск удалился с дороги в тенистую глубь масличной рощи, где стал потрясенно молиться, спрашивая Бога, зачем он позволил тайне рождения, которая всецело подвластна только его одной его воле, порождать из самых глубин источника чистоты такое вот исчадие благодати? После встречи с которым даже он стал сомневаться в самой Лилии.
Ведь Богородица непорочна? А значит, непорочна и красота? Но разве роды такого страшилы не есть глумление над самой Христовой купелью? Не хохот ли это над Благодатью?
Если ты, Господи, не дашь мне сейчас же ответа, взмолился страстный юноша, я потеряю чистоту веры и родник мой навсегда замутится илом сомнений.
И тогда Господь (рассказывает легенда) послал святому Ангела-вестника. Ангел тот держал в руках золотую иволгу и чернокрылую галку, и, встав перед молящимся, ангел сказал: внимай и смотри.
И, перемешав певчую иволгу с хриплоголосой галкой, слепил из двух разных птиц пестрого жаворонка с парой зазубренных крылышек, приставших к тельцу, как лист чертополоха. И выпустил из ладони живую птаху небожителем в небо над масличной рощей.
И пичуга тут же ликующим пением - аллилуйя - озвучила окрестности рощи...
Встань с колен (сказал Ангел) и ступай с Богом в душе своей.
Из чистого родника тайны рождается голос Господень. Из ясности помысла творится звучание Слова Его. Блистая несокрушимым алмазом веры, стоит оно в Начале у мира. А какова оболочка у звука - свирель ли, жалейка ль, - Богу не важно, лишь бы она пела осанну.
Иордан течет и через курчавый изумруд виноградника, и через плоский овечий брод, где вода его мутнеет от теплой дроби от чрева скота. Но звонкий ясный радостный звук журчащей быстрой воды притом не тускнеет в навозе - потому что Господь не брезглив, а Иордан не ищет особых чистых путей для потока. И душа алмазной воды не чернеет.
Слово никогда не покроется язвами или паршою проказы, и ржа звук не выест, и купель Богоматери останется непорочной и потаенно упокоится под чистым покровом лилейной Тайны. Все выходит благим из рук Божиих. Аминь!
Ангел погас.
Облака цепью дамасских роз тронулись в пунцовый путь по лазури.
Жаворонок пел в сияющем нимбе.
Тень птицы трепыхалась на лице юноши с таким пылом, а свет солнца моргал с такой силищей, что тот не мог видеть небо без слез.
Франциск легко встал с колен и, догнав толпу нищих, попросил местечка у носилок, чтобы тоже нести урода в Перуджу на праздник Святой Мадонны.
Нищие не захотели было пустить к поручням молодого монаха, но тут сверху вмешалось само отродье - он велел потесниться сброду и дать святому искателю место для ноши.
Весь путь до Перуджи двухголовый урод говорил с Франциском одним ласковым и журчащим - как струйка витой воды - голоском ребенка.
И оба в один голос славили Всевышнего.
И еще там же (красота и брезгливость несовместны):
Красота взлетела с ее лица, оставив голую кожу брезгливости.
Так, известна легенда о молодом Франциске Ассизском, который встретился по дороге в Ассизи с отвратительным двухголовым уродом. Гурьба нищих несла омерзение света на носилках - ведь они кормились от подаяний монстра. И той милостыни хватало на всю пьяную ораву. С показной почестью ватага волокла страшную ношу в Перуджу на праздник Святой Богоматери.
Монах пошатнулся.
Вид страшилища в двух шутовских коронах на головах с распятием в шестипалой руце нанес благочестию страстного юноши удар неимоверной мощи: Франциск вдруг усомнился в Благости Божьей.
Чу! Душа его потеряла дар речи, готовая сорваться с кончика языка чуть ли не богохульством, и небосвод над головой святого тотчас облило свиною кровью, где нависли кусками багряной ветчины с потолка облака.
Не в силах продолжить прежний путь к дому, Франциск удалился с дороги в тенистую глубь масличной рощи, где стал потрясенно молиться, спрашивая Бога, зачем он позволил тайне рождения, которая всецело подвластна только его одной его воле, порождать из самых глубин источника чистоты такое вот исчадие благодати? После встречи с которым даже он стал сомневаться в самой Лилии.
Ведь Богородица непорочна? А значит, непорочна и красота? Но разве роды такого страшилы не есть глумление над самой Христовой купелью? Не хохот ли это над Благодатью?
Если ты, Господи, не дашь мне сейчас же ответа, взмолился страстный юноша, я потеряю чистоту веры и родник мой навсегда замутится илом сомнений.
И тогда Господь (рассказывает легенда) послал святому Ангела-вестника. Ангел тот держал в руках золотую иволгу и чернокрылую галку, и, встав перед молящимся, ангел сказал: внимай и смотри.
И, перемешав певчую иволгу с хриплоголосой галкой, слепил из двух разных птиц пестрого жаворонка с парой зазубренных крылышек, приставших к тельцу, как лист чертополоха. И выпустил из ладони живую птаху небожителем в небо над масличной рощей.
И пичуга тут же ликующим пением - аллилуйя - озвучила окрестности рощи...
Встань с колен (сказал Ангел) и ступай с Богом в душе своей.
Из чистого родника тайны рождается голос Господень. Из ясности помысла творится звучание Слова Его. Блистая несокрушимым алмазом веры, стоит оно в Начале у мира. А какова оболочка у звука - свирель ли, жалейка ль, - Богу не важно, лишь бы она пела осанну.
Иордан течет и через курчавый изумруд виноградника, и через плоский овечий брод, где вода его мутнеет от теплой дроби от чрева скота. Но звонкий ясный радостный звук журчащей быстрой воды притом не тускнеет в навозе - потому что Господь не брезглив, а Иордан не ищет особых чистых путей для потока. И душа алмазной воды не чернеет.
Слово никогда не покроется язвами или паршою проказы, и ржа звук не выест, и купель Богоматери останется непорочной и потаенно упокоится под чистым покровом лилейной Тайны. Все выходит благим из рук Божиих. Аминь!
Ангел погас.
Облака цепью дамасских роз тронулись в пунцовый путь по лазури.
Жаворонок пел в сияющем нимбе.
Тень птицы трепыхалась на лице юноши с таким пылом, а свет солнца моргал с такой силищей, что тот не мог видеть небо без слез.
Франциск легко встал с колен и, догнав толпу нищих, попросил местечка у носилок, чтобы тоже нести урода в Перуджу на праздник Святой Мадонны.
Нищие не захотели было пустить к поручням молодого монаха, но тут сверху вмешалось само отродье - он велел потесниться сброду и дать святому искателю место для ноши.
Весь путь до Перуджи двухголовый урод говорил с Франциском одним ласковым и журчащим - как струйка витой воды - голоском ребенка.
И оба в один голос славили Всевышнего.
И еще там же (красота и брезгливость несовместны):
Красота взлетела с ее лица, оставив голую кожу брезгливости.
