![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
irimikoСвадьбу сыграли в кафе «Гармония». Закончилось дракой, расшибленными головами, сломанными носами, травмпунктом и огромным счетом за разнесенный зал, сокрушенную мебель, битую посуду. Хорошо еще, до банкета успели съездить на центральную площадь и сделать несколько хороших снимков, запустить в небо голубей на Малых холмах и повесить амбарный крашенный замок с надписью "Вместе навсегда" на перила Харитоньевского моста – хоть какие-то светлые воспоминания от главного дня семейной жизни…
Брачную ночь, вернее, брачное утро молодожены встречали на остановке «Полимермаш», с бутылками «Балтики № 9» в руках. Строго говоря, все было ужасно. За ночь они побывали в кабинете директора кафе, в машине его "крыши", в городском травмпункте, в круглосуточной аптеке и в отделении милиции. Денег не было даже на автобус. Лариса смотрела с какой-то невысказанной нежностью и грустью на невзрачный профиль супруга, супруг же мутно и угрюмо глядел вдаль. Она вдруг мягко придвинулась к нему и, не размыкая губ, осторожно прикоснулось к уголку его узкого, бесцветного рта. Эдик медленно перевел взгляд на жену с всклокоченной высокой прической, где-то обронившей свою фату вместе с венчиком из бумажных незабудок, и грубовато обхватил ее левой рукой за шею, прижался к ней головой. Это была ласка, уже знала Лариса.
Эдика, будущего мужа (и первого мужчину) Лариса встретила довольно поздно, когда поступила на платное отделение в местный «кулек» и отучилась в нем два года на экономиста-менеджера. Был он, прямо скажем, не подарок. Ранний алкоголик, жил вместе с матерью и бабкой в «убитой» «двушке» на ТЭЦ, в двадцать два года не было у него ни среднего образования, ни работы – ошивался на центральном рынке 90-х, где творились в то время беспредел и анархия. Он там что-то мутил с радиотехникой и золотом - полуподпольно-полукриминально. Внешне был он безвидный и непримечательный, на такого замучаешься «ориентировку» составлять. Вот только улыбка была у него голливудская – это да. Ровненькие мелкие зубы такой кипенной неестественной белизны, что, бывало, спрашивали, свои ли. А в остальном: среднего роста, худощавый, некрепкий, пепельно-русые мягкие волосы, глубоко посаженные темно-серые глаза, широкий, слегка приплюснутый нос и тонкие бледные губы. Но как часто бывает в таких случаях, Ларисе было чем хуже, тем лучше. Вместо старательно придуманной и изображаемой циничной, вероломной стервы оказалась она беззаветно преданной и жертвенной мазохисткой. Тут уже подключилась и №программа спасения», и долгая невостребованность по женской части, и – как по заказу – властность и эгоцентричность самого Эдика.
Еще до свадьбы распускал он руки: несерьезно, вполсилы толкался и лягался, однажды даже влепил пощечину, когда взревновал… Протрезвев, понятное дело, каялся, обещал, искупал. Лариса глядела на это сквозь пальцы: в ее семье тоже все было не просто и не безбурно, да и любила она его, и думала, что ее любят. Надеялась, что угомонится, перебесится, убедится, что причин воевать нет – его она, от пяток до кончиков волос.
Началась полосатая, черно-белая их жизнь, но что-то плохие периоды все затягивались, а светлые наступали все реже и были все короче, незаметнее... Лариса уже не только освоила и прилежно исполняла свои семейные обязанности, но и поднаторела в искусстве грима, а муж все не успокаивался, все не смирел. Свекровь и бабка в конфликты не вмешивались, но молчаливо принимали сторону сына и внука: невестка казалась им не по уму своенравной и независимой. Бабка как-то хмуро ей посоветовала: «Ты, главное, не дерзи: стерпится-слюбится». Свекровь все больше многозначительно кхекала и поджимала губы. Стала тогда и Лариса взбрыкивать время от времени, вспоминая отрочество и юность, полные боевых подвигов: могла и его приложить как следует, и кинуть в него чем под руку попадется. Эдик от этого только свирепел и бил уже в полную силу, без скидки на слабость пола. Часто, избив ее нещадно и жестоко, запирал он Ларису голую в туалете («чтобы подумала над своим поведением»). Бабка, когда тот уходил, все-таки жалела и выпускала ее.
Лариса отрыдала, отвыла, отубивалась свое всласть и готова была бежать от мужа куда глаза глядят, да не тут-то было. Эдик пил втемную, стал патологически мнителен и опаслив. В каких только намерениях и грехах он Ларису теперь не подозревал: боялся, что она пожалуется на него кому или заявление в милицию напишет. Он собрал всю ее одежду и обувь и запер в кладовке, отобрал ключи и телефон. Теперь Лариса целыми днями слонялась в трусах и майке по дому и ждала мужа.
Дело кончилось неожиданно и в то же время закономерно. Эдик на этот раз так сильно двинул ее по лицу, что у Ларисы от острой боли отнялся язык и потемнело в глазах, а рот заполнила обильная вязкая влага. Она что было мочи оттолкнула с дороги мужа и вырвалась на свободу – на лестничную площадку. Босиком, в одной майке, едва прикрывавшей трусы, она выбежала из подъезда, добежала до остановки и, пытаясь в неположенном месте перебежать дорогу, упала без сознания на асфальт. Дальше была «скорая», кровавые повязки и тампоны, больница, операция, специальная трубка для дыхания, металлические спицы, шины, от которых на всю жизнь останутся у Ларисы ржавые следы на зубах. Перелом нижней челюсти – таков был итог ее первого, и, возможно, единственного брака.
Когда, наконец, прошла боль, срослись кости, сняли шины, Лариса уже все решила, все продумала. Теперь она знала, к кому и зачем ей идти.
Утра Ларисы были теперь, может, и мудренее, но и несравнимо тяжелее вечеров. Пробуждение приходило к ней резко и пронзительно, как удар в пожарную рынду. Мгновенно проникала в нее реальность, облепляли, как комарье, воспоминания, ощущения и боль – уже внутренняя, саднящая, растравляющая…
Старший брат ее работал в то время в милиции водителем службы наряда. Собственно, он сам предложил свою помощь, когда узнал, кто это сделала с его сестрой.
- Я хочу, чтобы ему выбили все зубы. Все, слышишь?! Или хотя бы половину.
- Я их там считать, что ли, буду?.. А если скопытится?
- Значит, судьба такая злая. Значит, заслужил.
… Ларису оставили наблюдать в машине, в «уазике» наряда, вместе с неискушенным и необстрелянным рядовым Шевцовым. Она жадно вглядывалась в лицо еще не бывшего мужа. Он, окруженный тремя ментами, вдумчиво и неторопливо проверявшими его паспорт, сразу сник, ссутулился, стал нервно оглядываться и переминаться, поминутно сплевывал.
- Чует, мразь, к чему дело идет, - тихо процедила Лариса и тут же почти прошипела: - Вот тварь. Чтоб ты сдох, сука.
Круг ментов вдруг резко сузился, один из них умело скрутил Эдику руки за спиной, другой схватил за волосы, потянул голову вверх - так, что у Эдика задрался подбородок. Кто-то из них громко, так, что даже Ларисе было слышно, спросил:
- Я не понял, тебе зубы жмут?!
Она не могла оторвать глаз от лица Эдика, родного и ненавистного. Она ясно увидела, как задрожали его невыразительные губы, жалобно взлетели домиком брови, забегали панически глаза, заходили ходуном ноги…
- Ничтожество… Гаденыш… - по щекам Ларисы текли слезы, - Что ты наделал, сукин сын…
- Эй ты, иди, скажи, пусть не трогают его! – она сильно толкнула рядового Шевцова в грудь. – Иди скорей, дебил! Скажи, я не хочу… Передумала! Пусть не трогают его, слышишь?! Ну, иди же, придурок!
Эдик так и остался, трясущийся и беспомощный, сидеть на земле, покуда милицейский «уазик» не скрылся из виду. Лариса с заплаканными глазами, обернувшись, через заднее стекло неотрывно смотрела на этого удаляющегося, напуганного, жалкого человека и до странности ничего не чувствовала к нему.
Брачную ночь, вернее, брачное утро молодожены встречали на остановке «Полимермаш», с бутылками «Балтики № 9» в руках. Строго говоря, все было ужасно. За ночь они побывали в кабинете директора кафе, в машине его "крыши", в городском травмпункте, в круглосуточной аптеке и в отделении милиции. Денег не было даже на автобус. Лариса смотрела с какой-то невысказанной нежностью и грустью на невзрачный профиль супруга, супруг же мутно и угрюмо глядел вдаль. Она вдруг мягко придвинулась к нему и, не размыкая губ, осторожно прикоснулось к уголку его узкого, бесцветного рта. Эдик медленно перевел взгляд на жену с всклокоченной высокой прической, где-то обронившей свою фату вместе с венчиком из бумажных незабудок, и грубовато обхватил ее левой рукой за шею, прижался к ней головой. Это была ласка, уже знала Лариса.
Эдика, будущего мужа (и первого мужчину) Лариса встретила довольно поздно, когда поступила на платное отделение в местный «кулек» и отучилась в нем два года на экономиста-менеджера. Был он, прямо скажем, не подарок. Ранний алкоголик, жил вместе с матерью и бабкой в «убитой» «двушке» на ТЭЦ, в двадцать два года не было у него ни среднего образования, ни работы – ошивался на центральном рынке 90-х, где творились в то время беспредел и анархия. Он там что-то мутил с радиотехникой и золотом - полуподпольно-полукриминально. Внешне был он безвидный и непримечательный, на такого замучаешься «ориентировку» составлять. Вот только улыбка была у него голливудская – это да. Ровненькие мелкие зубы такой кипенной неестественной белизны, что, бывало, спрашивали, свои ли. А в остальном: среднего роста, худощавый, некрепкий, пепельно-русые мягкие волосы, глубоко посаженные темно-серые глаза, широкий, слегка приплюснутый нос и тонкие бледные губы. Но как часто бывает в таких случаях, Ларисе было чем хуже, тем лучше. Вместо старательно придуманной и изображаемой циничной, вероломной стервы оказалась она беззаветно преданной и жертвенной мазохисткой. Тут уже подключилась и №программа спасения», и долгая невостребованность по женской части, и – как по заказу – властность и эгоцентричность самого Эдика.
Еще до свадьбы распускал он руки: несерьезно, вполсилы толкался и лягался, однажды даже влепил пощечину, когда взревновал… Протрезвев, понятное дело, каялся, обещал, искупал. Лариса глядела на это сквозь пальцы: в ее семье тоже все было не просто и не безбурно, да и любила она его, и думала, что ее любят. Надеялась, что угомонится, перебесится, убедится, что причин воевать нет – его она, от пяток до кончиков волос.
Началась полосатая, черно-белая их жизнь, но что-то плохие периоды все затягивались, а светлые наступали все реже и были все короче, незаметнее... Лариса уже не только освоила и прилежно исполняла свои семейные обязанности, но и поднаторела в искусстве грима, а муж все не успокаивался, все не смирел. Свекровь и бабка в конфликты не вмешивались, но молчаливо принимали сторону сына и внука: невестка казалась им не по уму своенравной и независимой. Бабка как-то хмуро ей посоветовала: «Ты, главное, не дерзи: стерпится-слюбится». Свекровь все больше многозначительно кхекала и поджимала губы. Стала тогда и Лариса взбрыкивать время от времени, вспоминая отрочество и юность, полные боевых подвигов: могла и его приложить как следует, и кинуть в него чем под руку попадется. Эдик от этого только свирепел и бил уже в полную силу, без скидки на слабость пола. Часто, избив ее нещадно и жестоко, запирал он Ларису голую в туалете («чтобы подумала над своим поведением»). Бабка, когда тот уходил, все-таки жалела и выпускала ее.
Лариса отрыдала, отвыла, отубивалась свое всласть и готова была бежать от мужа куда глаза глядят, да не тут-то было. Эдик пил втемную, стал патологически мнителен и опаслив. В каких только намерениях и грехах он Ларису теперь не подозревал: боялся, что она пожалуется на него кому или заявление в милицию напишет. Он собрал всю ее одежду и обувь и запер в кладовке, отобрал ключи и телефон. Теперь Лариса целыми днями слонялась в трусах и майке по дому и ждала мужа.
Дело кончилось неожиданно и в то же время закономерно. Эдик на этот раз так сильно двинул ее по лицу, что у Ларисы от острой боли отнялся язык и потемнело в глазах, а рот заполнила обильная вязкая влага. Она что было мочи оттолкнула с дороги мужа и вырвалась на свободу – на лестничную площадку. Босиком, в одной майке, едва прикрывавшей трусы, она выбежала из подъезда, добежала до остановки и, пытаясь в неположенном месте перебежать дорогу, упала без сознания на асфальт. Дальше была «скорая», кровавые повязки и тампоны, больница, операция, специальная трубка для дыхания, металлические спицы, шины, от которых на всю жизнь останутся у Ларисы ржавые следы на зубах. Перелом нижней челюсти – таков был итог ее первого, и, возможно, единственного брака.
Когда, наконец, прошла боль, срослись кости, сняли шины, Лариса уже все решила, все продумала. Теперь она знала, к кому и зачем ей идти.
Утра Ларисы были теперь, может, и мудренее, но и несравнимо тяжелее вечеров. Пробуждение приходило к ней резко и пронзительно, как удар в пожарную рынду. Мгновенно проникала в нее реальность, облепляли, как комарье, воспоминания, ощущения и боль – уже внутренняя, саднящая, растравляющая…
Старший брат ее работал в то время в милиции водителем службы наряда. Собственно, он сам предложил свою помощь, когда узнал, кто это сделала с его сестрой.
- Я хочу, чтобы ему выбили все зубы. Все, слышишь?! Или хотя бы половину.
- Я их там считать, что ли, буду?.. А если скопытится?
- Значит, судьба такая злая. Значит, заслужил.
… Ларису оставили наблюдать в машине, в «уазике» наряда, вместе с неискушенным и необстрелянным рядовым Шевцовым. Она жадно вглядывалась в лицо еще не бывшего мужа. Он, окруженный тремя ментами, вдумчиво и неторопливо проверявшими его паспорт, сразу сник, ссутулился, стал нервно оглядываться и переминаться, поминутно сплевывал.
- Чует, мразь, к чему дело идет, - тихо процедила Лариса и тут же почти прошипела: - Вот тварь. Чтоб ты сдох, сука.
Круг ментов вдруг резко сузился, один из них умело скрутил Эдику руки за спиной, другой схватил за волосы, потянул голову вверх - так, что у Эдика задрался подбородок. Кто-то из них громко, так, что даже Ларисе было слышно, спросил:
- Я не понял, тебе зубы жмут?!
Она не могла оторвать глаз от лица Эдика, родного и ненавистного. Она ясно увидела, как задрожали его невыразительные губы, жалобно взлетели домиком брови, забегали панически глаза, заходили ходуном ноги…
- Ничтожество… Гаденыш… - по щекам Ларисы текли слезы, - Что ты наделал, сукин сын…
- Эй ты, иди, скажи, пусть не трогают его! – она сильно толкнула рядового Шевцова в грудь. – Иди скорей, дебил! Скажи, я не хочу… Передумала! Пусть не трогают его, слышишь?! Ну, иди же, придурок!
Эдик так и остался, трясущийся и беспомощный, сидеть на земле, покуда милицейский «уазик» не скрылся из виду. Лариса с заплаканными глазами, обернувшись, через заднее стекло неотрывно смотрела на этого удаляющегося, напуганного, жалкого человека и до странности ничего не чувствовала к нему.
no subject
Date: 2016-02-21 08:18 pm (UTC)no subject
Date: 2016-02-22 06:25 am (UTC)no subject
Date: 2016-02-21 09:29 pm (UTC)убрать захлебнувшись собственным криком и ок
no subject
Date: 2016-02-21 09:39 pm (UTC)откуда вы все лезете, критики
no subject
Date: 2016-02-22 06:28 am (UTC)no subject
Date: 2016-02-22 06:26 am (UTC)no subject
Date: 2016-02-22 03:30 am (UTC)no subject
Date: 2016-02-22 06:29 am (UTC)no subject
Date: 2016-02-22 04:12 pm (UTC)