![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
irimiko«Отечник Печерский» - это такое сокровище, что и сравнить не с чем… Только читать его нужно, конечно, на церковно-славянском. Это ведь язык мистический, неотмирный, глубинный. Неведомо, как, но читая на нём про себя или произнося слова вслух, человек проникает в другую реальность – ту, где обитают святые отцы, с испытаниями, чудесами, благоговейным ужасом, любовью и… умилением. Человеку светскому вряд ли вообще понятно стремление христиан к этому самому «умилению», о ниспослании которого они молят среди прочего Господа, да и само слово поймут, быть может, превратно. А вот «Отечник» как раз благоухает этой неизреченной сластью - умилением.
Особенно полюбила я житие блаженного Пимена Многоболезненнного, которого в монашество постригли Ангелы. По той же причине, наверно, что и Флоберовского Святого Юлиана когда-то:
«Когда они вошли в шалаш, Юлиан запер дверь - и вдруг увидел своего спутника уже сидевшего на скамье. Подобие савана, прикрывавшее его, спустилось до лядвей; худые плечи, грудь и руки исчезали под чешуйками гноевых прыщей. Огромные морщины бороздили его лоб. Вместо носа у него, как у скелета, была дыра, а из синеватых губ отделялось зловонное, как туман густое, дыхание.
- Я голоден, - сказал он.
Юлиан подал ему, что имел - кусок старого сала и корку чёрного хлеба. Когда тот всё это сожрал - на столе, на ковше, на ручке ножа показались те же пятна, которыми его тело было покрыто. Затем он сказал:
- Я жажду!
Юлиан достал свою кружку, и когда он её взял в руки - из нее распространился вдруг такой запах, что душа его разверзлась, ноздри расширились! То было вино... Какая находка! Но прокажённый простёр руку - и залпом выпил всю кружку. Тогда он сказал:
- Мне холодно!
Юлиан зажёг свечой кучу хвороста среди шалаша. Прокажённый стал греться. Но, сидя на корточках, он дрожал всем телом, он, видимо, ослабевал; глаза его перестали блестеть, сукровица потекла из ран - и почти угасшим голосом он прошептал:
- На твою постель!
Юлиан осторожно помог ему добраться до неё - и даже накрыл его парусом своей лодки. Прокажённый стонал. Приподнятые губы выказывали ряд тёмных зубов; учащённый хрип потрясал его грудь - и при каждом вдыхании живот его подводило до спинных позвонков. Затем он закрыл веки.
- Точно лёд в моих костях! Ложись возле меня!
И Юлиан, отвернув парус, лёг на сухие листья, рядом с ним, бок о бок. Но прокажённый повернул голову.
- Разденься, дабы я почувствовал теплоту твоего тела!
Юлиан снял свою одежду; затем - нагой, как в день своего рождения, снова лёг он на постель - и почувствовал прикосновение кожи прокажённого к бедру своему; она была холодней змеиной кожи и шероховата, как пила. Юлиан пытался ободрить его, но тот отвечал задыхаясь:
- Ах, я умираю! Приблизься! Отогрей меня, не руками, а всем существом твоим!
Юлиан совсем лег на него - ртом ко рту, грудью к груди. Тогда прокажённый сжал Юлиана в своих объятьях, и глаза его вдруг засветились ярким светом звезды, волосы растянулись, как солнечные лучи, дыхание его ноздрей стало свежей и сладостней благовония розы; из очага поднялось облачко ладана, и волны реки запели дивную песнь. Восторг неизъяснимый, нечеловеческая радость, как бы спустившись с небесной вышины, затопили душу обомлевшего от блаженства Юлиана, а тот, кто всё ещё держал его в объятиях, вырастал, вырастал, касаясь руками и ногами обеих стен шалаша. Крыша взвилась, звёздный свод раскинулся кругом, и Юлиан поднялся в лазурь, лицом к лицу с нашим господом Иисусом Христом, уносившим его в небо».
Особенно полюбила я житие блаженного Пимена Многоболезненнного, которого в монашество постригли Ангелы. По той же причине, наверно, что и Флоберовского Святого Юлиана когда-то:
«Когда они вошли в шалаш, Юлиан запер дверь - и вдруг увидел своего спутника уже сидевшего на скамье. Подобие савана, прикрывавшее его, спустилось до лядвей; худые плечи, грудь и руки исчезали под чешуйками гноевых прыщей. Огромные морщины бороздили его лоб. Вместо носа у него, как у скелета, была дыра, а из синеватых губ отделялось зловонное, как туман густое, дыхание.
- Я голоден, - сказал он.
Юлиан подал ему, что имел - кусок старого сала и корку чёрного хлеба. Когда тот всё это сожрал - на столе, на ковше, на ручке ножа показались те же пятна, которыми его тело было покрыто. Затем он сказал:
- Я жажду!
Юлиан достал свою кружку, и когда он её взял в руки - из нее распространился вдруг такой запах, что душа его разверзлась, ноздри расширились! То было вино... Какая находка! Но прокажённый простёр руку - и залпом выпил всю кружку. Тогда он сказал:
- Мне холодно!
Юлиан зажёг свечой кучу хвороста среди шалаша. Прокажённый стал греться. Но, сидя на корточках, он дрожал всем телом, он, видимо, ослабевал; глаза его перестали блестеть, сукровица потекла из ран - и почти угасшим голосом он прошептал:
- На твою постель!
Юлиан осторожно помог ему добраться до неё - и даже накрыл его парусом своей лодки. Прокажённый стонал. Приподнятые губы выказывали ряд тёмных зубов; учащённый хрип потрясал его грудь - и при каждом вдыхании живот его подводило до спинных позвонков. Затем он закрыл веки.
- Точно лёд в моих костях! Ложись возле меня!
И Юлиан, отвернув парус, лёг на сухие листья, рядом с ним, бок о бок. Но прокажённый повернул голову.
- Разденься, дабы я почувствовал теплоту твоего тела!
Юлиан снял свою одежду; затем - нагой, как в день своего рождения, снова лёг он на постель - и почувствовал прикосновение кожи прокажённого к бедру своему; она была холодней змеиной кожи и шероховата, как пила. Юлиан пытался ободрить его, но тот отвечал задыхаясь:
- Ах, я умираю! Приблизься! Отогрей меня, не руками, а всем существом твоим!
Юлиан совсем лег на него - ртом ко рту, грудью к груди. Тогда прокажённый сжал Юлиана в своих объятьях, и глаза его вдруг засветились ярким светом звезды, волосы растянулись, как солнечные лучи, дыхание его ноздрей стало свежей и сладостней благовония розы; из очага поднялось облачко ладана, и волны реки запели дивную песнь. Восторг неизъяснимый, нечеловеческая радость, как бы спустившись с небесной вышины, затопили душу обомлевшего от блаженства Юлиана, а тот, кто всё ещё держал его в объятиях, вырастал, вырастал, касаясь руками и ногами обеих стен шалаша. Крыша взвилась, звёздный свод раскинулся кругом, и Юлиан поднялся в лазурь, лицом к лицу с нашим господом Иисусом Христом, уносившим его в небо».
