Тодора (1)

[irimiko]

Очередной вечер у Живковичей растравил сердечную язву Альберта. Ни одни посиделки не обходились теперь без нового знакомого Доры, громадного блондина с нежными глазами и эксцентричной жестикуляцией. Являлся он обычно не один, а возглавлял бойкий выводок «фундаментальных творческих личностей», которых единило искреннее чувство к крепким напиткам и даровой закуске. Этот симпатяга Кондратов писал стихи и размашисто нахваливал товарищей, уговаривая их прочесть «свежак», кажется, с единственной целью – чтобы, наконец, вызвали его самого. Тогда случался маленький спектакль одного заштатного актёра, в ходе которого всегда что-то ронялось, летело, билось... Его чрезмерные пассы и туманистые стихи вышибали из маринованных слушателей кое-какие комплименты и скудные хлопки. Альберт иронически улыбался. Дора – и это было хуже всего – была задумчива и меланхолична.

Альберт моментально разглядел суть: позёр, фигляр. Дора – видимо, что-то совсем иное: анфан террибль? медведь? лапа-растяпа?

Без шарфа, без шапки, в расстёгнутом бушлате, взвинченный и почти трезвый, Альберт шёл домой по обледенелой набережной и курил.

- Господи, как же скользко! – причитала малогабаритная Ольга Васильевна, семеня за ним почти на цыпочках. - Алик, дайте я за вас уцеплюсь.

Альберт перехватил дымящуюся сигарету другой рукой и послушно выдал ей локоть.

- Ольга Васильевна, вот вы человек с филологическим образованием, французских поэтов переводили… Скажите, вам правда нравятся его стихи?
- Чьи?.. Алик, умоляю, не шагайте, как гренадёр, я не поспеваю. Митеньки?
- Да, Кондратова.

Пожилая женщина перевела дух и поправила съехавшую набок меховую беретку.

- Он недурён, – не без удовольствия высказалась она. Нервный ветерок плескал ей в лицо табачным дымом, и она непроизвольно закрывала при этом веки. – Не всё мне близко, но… заслуживает внимания, во всяком случае. Кроме того, он такой энергический, такой экспрессивный...
- Скорее экспансивный, – сквозь зубы воспротивился Алик. – А как вам рифмы «ГРУ – шоурум », «иново – Леново»?
- Ну, как вам сказать… Поэты имеют право экспериментировать. Пусть это не всегда понятно и приятно публике. Видите ли, он ведь пока не сформировался как поэт. Знаете, что Владислав Фелицианович Ходасевич говорил по этому поводу? Когда мир перемелется в личности поэта – тогда будет и поэзия. А пока это всё… штудии.
- Ладно. Значит, эта наука мне не по зубам. – Альберт щелчком отправил окурок за перила, - Впрочем, в поэзии я смыслю как свинья в апельсинах.
- Не наговаривайте на себя. Дорочка говорила, что вы знаете Заболоцкого, как никто…

Альберт резко остановился и отвернулся от неё к каналу – по-кладбищенски немому, смиренно мерцающему белым бархатом, прикрыл лицо рукой, выдохнул что-то свинцовое, едкое.

- Алик, я вас чем-то обидела… Ну вот… Я что-то не то сказала, - Ольга Васильевна, вечно лепечущая сбивчиво и жалко, запищала совсем уж плачущим голоском: – Я погорячилась… Могу я ошибаться, в конце концов? Давайте не будем впадать в крайности, Алик…
- Ольга Васильевна, ведь этот стихоплёт отнимет всё: талант, здоровье, деньги… Он уже убивает её, - Альберт повернулся, и оказалось, что плачет тут именно он.
- Кого? Кто убивает? Что такое? Боже мой… – растерялась та и схватила Альберта обеими руками за предплечье. – Что с вами, голубь мой?
- Кондратов – Дору. По-моему, у неё уже анорексия… Она по натуре боец, но кончится это плохо. А этот… Пьянь и циник. И лжец. Ни на каком психфаке он в жизни не учился. Официально никогда не работал. У него даже трудовой книжки нет, в тридцать лет!
- Откуда вы знаете, Алик?

Альберт заторможено качнулся, кивнул спутнице, приглашая продолжить путь. Она снова взяла его под ручку и, перебирая ногами по ледяному тротуару, бережно взглядывала снизу на его нездоровое, малохольное лицо.

- Неважно. Заинтересовался и проверил. Поговорите с ней. Объясните, что ему нельзя доверять. Он опасен. В буквальном смысле опасен, понимаете?

Ольга Васильевна, помолчав, осведомилась тихо, удручённо:

- Почему вы сами ей не скажете, Алик?
- Э, нет! – ухмыльнулся он, в голосе его послышалось униженное самолюбие, - Я туда влезать не могу. Как вам сказать… Меня неправильно поймут. Или просто не поверят.

У моста показалась трескучая компания, и уши собеседников обдал неуклюжий, вставной мат. Подростки лет пятнадцати с банками дешёвого пойла в руках задорно оскорбляли двух сверстниц, приплясывающих по морозу в модных курточках и кроссовках на голую ногу и реагирующих на удивительный флирт кокетливо и борзо.

- Не понимаю, что это такое… Такое впечатление, что у них вся лексика в голове перепуталась, - не удержалась Ольга Васильевна, - Они не понимают значения слов. Повторяют всё подряд, как попугаи. Вот до чего довела наша система образования! Растим полуграмотных обалдуев.

Они подошли к дряхлому двухэтажному дому с ажурным металлическим балконом и резными покосившимися наличниками на окнах. На крыльце горел свет.

- Ну, так что, вы поговорите с Живковичами? Могу я вас затруднить? – напомнил Альберт.

Ольга Васильевна тревожно осмотрела окна второго этажа:

- Мама не дождалась, легла уже. Сердилась на меня, наверно. Бедняжка. Ей три раза в день мазь в глаза закладывать надо, самой – несподручно. А меня как назло сегодня целый день нет…
- Ольга Васильевна, - страдальчески потребовал Альберт.
- Алик, я полностью на вашей стороне, - не зная, как выгородиться, залопотала та. - Я вас знаю, кажется, со школьной скамьи и люблю вас ну невозможно как. В общем, я за вас всеми руками, тут и говорить нечего. Но… простите, в этой войне я участвовать не могу... Вы, молодые, должны сами как-то разобраться, объясниться, что ли...

Альберт молча повернулся и пошёл к мосту, выуживая на ходу сигарету.

- Доброй ночи! – не оборачиваясь, зло пожелал он и закурил.