Корабли

[irimiko]

Зачем-то я всё это помню: мачты, стеньги, брам-стеньги,
бом-брам-стеньги, бушприт, утлегарь (и бом-утлегарь, конечно), и это всё укреплено стоячим такелажем – штагами,
вантами (ступеньки в вантах называются забавным словом «выбленки»), а на мачтах – реи, гафели и гики, а на них
паруса: фок, грот, бизань, марсели,
брамсели, бом-брамсели, стаксели, лисели и кливера…

  Мне всё это давно
не нужно – совершенно не нужно. Я никогда не был моряком и наверняка уже
никогда не буду. Это имело смысл, когда я был маленький, и мы с пацанами делали
кораблики или смотрели кино про пиратов.
Можно было хоть понтануться знанием всей этой ерунды, но эффект был
весьма кратковременный и слабый - мы не
любили понтов, мы уважали полезные умения и полезные вещи. Мой самодельный парусник был увешан умными, прекрасными, непонятными
словами, но сработан был неуклюже и совершенно не держался на воде. Мог ли он
соперничать с Мишкиной моторкой - электрической, пластмассовой, стремительной?
Понты, дешёвые понты…

  Лет двадцать спустя
в какой-то забегаловке пил я со случайным человеком жуткое коричневое пойло. На
этикетке бутылки с пойлом был кораблик, в котором я узнал «Золотую лань»
Дрейка.

- Это «Золотая лань»
- сказал я. – Знаменитый английский галеон шестнадцатого века…

- А не хер ли с ним?
– спросил мой собутыльник.

- А действительно?..

  Ещё это имело
смысл, когда сын подрос до корабликов: мы клеили парусники из бумаги, лепили из
пластилина, выстругивали из деревяшек, и
я радостно экзаменовал парня по деталям такелажа, рангоута и парусного
вооружения. Мы запускали в парковом прудике фрегаты из коры и листьев, и с
каким наслаждением я советовал: «Брасопь реи бейдевинд!» Это, в смыле, налево их надо было повернуть.  И сын меня понимал!!! Он заучил всё это не хуже меня, и для него это тоже звучало музыкой, и это было
настоящее счастье.

  Потом сын подрос, у
него появилась куча новых интересов, и парусные модельки превратились в обычную
детскую коллекцию, деталь интерьера. Когда бываю у сына, иногда подхожу,
рассматриваю, называю по именам: «Катти сарк», «Фермопилы», «Надежда»,
«Меркурий»… Прикасаюсь, бормоча, оживляя в памяти волшебные слова: «Руслени,
топенант, эзельгофт…» А ничего не
оживает. Никакого волшебства в этих словах больше нет – это просто детская
коллекция, пыльные дохлые бабочки, приколотые ко дну конфетной коробки.

Вообще я намерен жить
довольно долго, но даже по моим подсчётам, приближается середина… То есть,
день, когда вся эта прелесть кончится – уже в обозримом будущем. Думаю, в этот
день они и оживут – все эти корабли, мёртво спящие в моей памяти.

Поднимется ветер – лёгкий, прозрачный бриз – и серенькую
душную пыль, покрывающую палубы, снасти и паруса, сдует куда-то, непонятно
куда, наверное, в то самое небытие, куда
провалится моё тело, а ветер усилится и заколышет невесомое ситцевое небо, и
оно захлопает, как бельё на верёвке, замельтешит перед глазами, закрывая обзор,
а когда откроется – корабли будут уже далеко в море.

Comments

[headhanter.livejournal.com]

прекрасно :)

[notor.livejournal.com]

рад за тебя =)

[lotos1000.livejournal.com]

И у меня!

[irimiko.livejournal.com]

какое совпадение!
ты сегодня случайно не в розовом белье, дорогая?

[notor.livejournal.com]

И за тебя рад тоже =)