irimiko

По плану доехать они должны были до деревни Экимань, которую отец Роман по дороге, будучи навеселе, переименовал в Экадаль, где их должен был встретить и препроводить в скит специально посланный послушник. Их, действительно, ждал у сельсовета бородатый монах в заношенном, подпоясанном подряснике и сером рабочем жилете со множеством карманов и отделений, в тонкой вязаной скуфейке на голове, с схваченными сзади резинкой вьющимися седыми волосами. Батюшка вышел из машины и попытался, было, его благословить, но инок осторожно отпрянул и на расстоянии вежливо поклонился ему. Они о чем-то поговорили пару минут, и затем оба сели в машину: отец Роман снова на переднее сиденье, а их поводырь на заднее. Кира кивнула ему в зеркало заднего вида, стараясь не глазеть, но что-то необъяснимо притягивало взгляд к его суровому, довольно мрачному лицу. Пока они ехали, она еще несколько раз урывками попыталась рассмотреть пассажира на заднем сиденье, но он, как назло, сдвинулся прямо за её спину.

Они довольно долго ехали по грунтовой дороге чудесного летнего леса, потом некоторое время по полям, потом снова по лесу. Пришлось им преодолеть и весьма неприятный участок песчаной дороги, постепенно перешедший в еле заметную, петляющую меж деревьев тропу в лесу – и вот они выехали на большую прямоугольную поляну, огороженную со всех сторон густыми елями, как надёжным забором, посреди которой стояла довольно свежая бревенчатая часовенка с синими металлическими маковкой и крестом. Невдалеке были другие деревянные постройки (то ли кельи, то ли сараи), летняя кухня, судя по дыму из трубы, гора распиленных брёвен рядом с несколькими «козлами» и, как им позже пояснили, железной ленточной пилорамой, а также живописный пень с вонзённым в него топором. С противоположного края поляны на них с любопытством глядели два монаха с тяпкой и вилами, возделывающие какие-то грядки. Там же, у небольшого снопа сена жевали и переминались гнедая лошадь с жеребёнком.

Из часовни вышел низенький, щуплый монах в камилавке - то был сам друг настоятеля, отец Назарий - и окликнул их. Бывшие друзья-семинаристы обнялись и поцеловались. Отец Роман представил Киру своим личным водителем, зачем-то присовокупив, что она хоть пока и невоцерковлённая, но стоит на твёрдом пути к Богу. Отец Назарий на это смущённо кивнул, улыбнулся и промолчал.

Хозяин сам проводил их до тех самых сарайчиков, которые оказались всё-таки кельями, где они благополучно и разместились. Не дав им толком передохнуть с дороги, совсем юный монашек с весёлым конопатым лицом пригласил их в летнюю кухню трапезничать. Скитники к этому времени уже поужинали и отправились в храм на молитву. Оставшись втроём, батюшки и Кира угощались, в основном, тем, что насельники скита сами выращивали и производили.

Опрокинув стопку водки и закусив солёным белым груздем, отец Роман начал расспрашивать товарища, каким образом они очутились и смогли обосноваться здесь. Отец Назарий довольно подробно рассказал ему, как во время своих метаний и скитаний он познакомился с монашенками из Экимани (в той самой деревне, которую они с Кирой сегодня проезжали). Две почти девяностолетние старухи жили в маленькой покосившейся хибаре на краю села, как в монастыре, если не сказать, в затворе. Они были родными сёстрами-сиротами и воспитывались по-монашески с детства своей тёткой, которая поселилась в этой избушке вместе с ещё четырьмя инокинями в двадцатые годы после того, как советская власть выгнала их из Полоцкого монастыря. Тогда изгнанницам, в одночасье лишившимся обители и духовного окормления, пришлось искать себе приют по знакомым и родственникам. Так пять сестёр оказались в заброшенном доме, оставшемся от родственников одной из них. Жили они закрыто и с опаской, соблюдая все меры предосторожности и конспирации, никак не сообщаясь с официальной церковью. Тем не менее, по доносам двум из них пришлось-таки пройти в 30-ые и 40-ые годы лагеря, попав на торфяные работы и потеряв там почти всё своё здоровье, так что по возвращении трудиться они уже почти не могли: одна молилась, в основном, лёжа, другая, почти ослепшая и оглохшая – сидя.

К концу 60-х никого из этих монахинь уже не было в живых, но воспитанные ими сироты, следуя наказу тётки, не оставили своего приюта, приняв монашеский постриг, как только наладилось общение с настоящим иеромонахом (тоже бывшим лагерником), проживавшим в то время в Витебске. Так этот «домовый» монастырь и сохранился до новейших времён.

Жители села монахинь почитали и обращались к ним в скорбях и напастях, прося молитв. Многих они отмаливали, ходили даже слухи, что по их молитвам оживали уже преставившиеся… Некоторые приходили и на службы монашеским чином, оставались побеседовать и просить совета. Вот эти-то матушки – Магдалина и Олимпиада – посоветовали отцу Назарию договориться с директором их лесхоза, глубоко верующим человеком, который часто бывал у них в гостях, считая их своими благодетельницами: по их молитвам выздоровел его тяжело болящий сын, бывший уже при смерти. Директор лесхоза, действительно, набожный мужик, пошёл им навстречу и после некоторых раздумий создал у себя в лесхозе лесопункт численность во всю монашескую общину под руководством отца Назария, так что они не только смогли проживать в лесу, но ещё и деньги зарабатывать на работах по лесозаготовке. Кто позже к ним прибивался, тех тоже оформляли как разнорабочих.

- Хорошо устроился, - хохотнул отец Роман. – И сытно, и прибыльно, и не командует никто… Анархия полная: твори что хошь!
- Ну, если выбирать между вашим «командованием» и нашей «анархией», то уж лучше так. Господь как-нибудь управит.
- То-то и оно, что всякая власть от Бога, а вы своего ищете. Или не для вас сказано «всякая душа да будет покорна высшим властям»?!

Отец Назарий потупился и, временами запинаясь, заговорил:

- Так тут исследовать нужно, брат Роман… Сатана – тоже власть, в мире сем он… господствует… По апостолу он… некоторым… и ангелом Света предстает. Неее… тут надо внимательно, с рассуждением, по учению и наставлениям святых. А по святым отцам то оно по всему так и выходит, что вы выбираете не Бога, а… маммону. Ему и покоряетесь, ему и служите. А двоим служить никак не можно.
- Отравила тебя учёность, Назарий! Мы – «служители Нового Завета, не буквы, но духа; ибо буква убивает, а дух животворит».
- Однако Писание, букву то есть, ты цитировать больно охоч, - рассмеялся на этот раз Назарий. – Как батогом им отбиваешься.

Он помолчал и заключил весьма серьезно:

-То-то и оно, что дух…

Тут к ним заглянул их давешний проводник, хмурый и смущённый, быстро поклонился и молча поставил на стол миску с огурцами и пластиковое ведёрко со смородиной. К этому времени бутылка водки, привезённая гостями, была почти выпита, и отец Назарий дал вошедшему монаху поручение достать из погреба их фирменную настойку из калины и боярышника. Тот поспешно кивнул и исчез на несколько минут. Неразговорчивый послушник принёс бутылку и, пока он её откупоривал, Кира смогла повнимательней рассмотреть его, и ей всё стало ясно… Она пристально взглянула на его переносицу, с белеющей в сумерках полоской шрама, только чтобы окончательно удостовериться, что это он.

Через некоторое время она, дождавшись небольшой паузы в разговоре разгорячённых батюшек, спросила:

- Отче, а как зовут монаха, который принёс нам вино?
- Отец Адриан, - охотно откликнулся тот. - Он у нас новоначальный, два года всего, как в мантию постригся. До этого три года в рясофоре ходил. В Малых Лядах. Я с ним там и познакомился, когда пытался там пожить.
- А что у него за история? Как дошёл он до жизни такой? Расскажите.
- А пожалуй, расскажу. А то, неровен час, мы с братом Романом до мордобития дополемизируем… Да и история поучительная весьма. Вам как человеку мирскому и нецерковному будет, думаю, полезно.

- Монах этот – человек тоже совершенно не церковный, пришёл в монашество из бизнеса, что случай очень и очень редкий. Сам он родом из Боровичей, семья, прямо скажем, безбожная, воспитание получил он мирское, развращенное: как говорится, что ни грех – то доблесть. Сразу после школы женился на своей однокласснице, она уже была в положении, родила в 17 лет. Родители чуть не насильно отправили его учиться в Минск, очень они хотели, чтобы он юристом стал. Семью, говорят, мол, заберёшь, когда устроишься, а пока пусть с нами живут. А он и в институт поступил, и скоро на работу устроился. Знаете, кем? Вице-президентом одного коммерческого банка! Ну, он там занимался не коммерцией, как я понял, а как раз юридическими вопросами, в основном. Тем не менее: в 19 лет, без диплома о высшем образовании, без связей и протекции – вице-президент банка, шутка ли? Правда, в то время у этого банка головной офис находился в квартире жилого дома на первом этаже, а из имущества были два телефона, один факс, пять пейджеров и один сейф. Ну, это я примерно… А с президентом они познакомились в баре, где тот напился до положения риз, и отец Адриан волок его на себе до своего общежития четыре квартала, так как денег на такси у них не было. Короче говоря, через полгода он перевез семью в собственную квартиру в Романовской Слободе, родителям купил квартиру в Бресте, обзавёлся автомобилем, дачей, знакомствами. Потом банк схлопнулся, его чудом не посадили. И тут на его удачу знакомые бизнесмены позвали его в одну очень известную нефтегазовую компанию, у который был офис в Минске. Он с радостью согласился, быстро выбился в руководители, стал ездить и по стране, и за рубеж, и почти в каждом городе заводил себе… любовницу! Сначала у него это как-то само собой получалось, а потом уже и азарт пришёл, даже страсть. Наподобие спортивного интереса стало: чтобы всюду, как к себе домой, приезжать, значит. Ну, и однажды всё это внезапно обнаружилось, конечно, ибо «нет ничего сокровенного, что не открылось бы». А когда жена узнала, что у него не одна полюбовница, а целый гарем по всему миру, то взялась за него по полной программе. В общем, отсудила у него всё, что только можно. У него даже от зарплаты рожки да ножки остались… Ну, что делать? Сам виноват. Но человек он всё-таки был ещё не совсем погибший, видно. Потому как горевал не столько из-за имущества и денег, сколько из-за жены, которую он двенадцатилетней девочкой ещё полюбил без памяти, без которой жизнь стала не в радость. Ну, и без детей, конечно. Это ведь надо было завести себе полк распутниц, чтобы понять, что нужна-то одна-единственная и – уже и так – твоя?!

- Ну, остался он один и начал выпивать крепко. А у запойных, у них ведь как? Они, когда выпьют, злые становятся, вся гадость у них наружу лезет. Ну, и пошли неприятности одна за другой: то в каком-то отеле набуянил, казённое имущество попортил на большую сумму, то в самолёте скандал учинил, и его с рейса сняли, то на каком-то корпоративном банкете женщину ударил… В общем, уволили его, вернее, поговорили с ним начистоту, и он сам уволился – по добру по здорову. Люди там серьёзные были, терпеть бы его больше не стали, ему статья за прогулы и пьянку грозила. А у него как раз в это время умирает мать в Бресте. Поехал он её хоронить и допился там вообще до белой горячки, буквально говоря. Отец и старшая сестра его были вынуждены санитаров вызывать. Пролежал он в "дурке" два с половиной месяца, закодировали его там, вернулся он, значит, в Минск – работу новую искать. Устроился в какой-то банк опять, но тут у него со здоровьем проблемы возникли: с координацией, с речью... Сначала подумали, что он микроинсульт перенёс, потом заподозрили склероз, а оказалось, на самом деле, что у него довольно редкое генетическое заболевание… дай Бог памяти… нет, не вспомню сейчас… в общем, какой-то синдром. Болезнь неизлечимая и смертельная, лечение - жуть дорогое, и никаких хороших перспектив. Врачи говорили: ну, живут люди с этим, в принципе - кто сколько, кто-то 5 лет, кому повезёт - 25…

- И вот, можно сказать, с этого момента началась у нашего отца Адриана новая жизнь. Так ведь у нас, людей, обычно и бывает: когда почувствуем дыхание-то смерти, то тут нам и Бог открывается, начинаем понимать немножко, что к чему… Ибо «Господня, Господня исходища смертная»… Начал он молиться своими словами, к Богу, значит, обращаться, Евангелие читать, размышлять, каяться в прошлой жизни, просить излечения, шанс чтоб ему дали, чтоб он исправился, искупил. Потом покрестился, в церкву стал ходить. И вот вдруг в больнице предлагают ему принять участие в клинических испытаниях какого-то нового препарата. Так-то он больно дорогой – чуть не десять тысяч долларов - одна инъекция, а ему, значит, всё бесплатно, но без каких-либо гарантий: если какой побочный эффект или окочуришься – ну, что ж, значить, так прописано – помрёшь. Он навроде подопытного кролика у них. Но у него, надо полагать, надежда затеплилась, и он согласился, а Богу обет дал: если препарат подействует, если его вылечат, то он в монахи пойдёт. А он о монашестве уже крепко к тому времени думал, святых отцов читал, жития – и вот, возгорелся. А препарат этот новый возьми да и помоги! Полтора года его им кололи, и к концу курса у него по всем параметрам явные улучшения. Еще несколько лет он наблюдался, лечился, собирали они не раз большой консилиум, показывали его даже студентам. И, короче говоря, постановили, что у отца Адриана уникальный случай: остановили болезнь в самом начале благодаря этому новому лекарству.

- Про обет он, конечно, не забыл, но ещё пару лет не решался, боялся. Такие перемены… Обеты – это ведь не шутки: сегодня дал, завтра взял. Вот и страшно. Читал он монашеские уставы, пробовал по ним сам пожить, в миру. А ему и понравилось! Ну, дальше, как говорится, дело техники. Оказался он в итоге в Благовещенском монастыре в Малых Лядах рясофорным послушником. Там я с ним и познакомился, когда ездил туда с ихним настоятелем пообщаться по одному делу. Познакомились, поговорили – и я сразу понял: наш человек, без собачьей головы ещё! Верующий! Мы с ним телефонами обменялись, я ему ссылки на кое-какие материалы скидывал, потом обсуждали. Ему в монастыре было невмоготу, он в послушании у старца там был, скорее всего, в глубокой деменции: он его то на Юпитер посылал за сухарями (что за Юпiцер?! – оказалось, он родом из деревни Юпитер был), то велел столпничать на ихней колокольне, то, наоборот, землянку рыть... А у нас уже скит образовался – 8 человек, построились мы худо-бедно, электрогенераторами обзавелись, печки сложили, лес заготовляем, вот производство наладили – ягоды, орехи, грибы, овощи. В общем, говорю: решайся, здесь тебе лучше будет. И что ты думаешь? Полтора года назад, зимою, в лютую стужу, 27 градусов было, как сейчас помню, явился наш инок многострадальный с одним рюкзачком, газовой горелкой и сапёрной лопатой. Оказалось, что старец в этот раз его послал в Иерусалим за благодатной росой. Тот подумал-подумал, собрался, поклонился и был таков. К тому времени он всего полгода как пострижен в монахи был. Вот теперича с нами подвизается – молчун, но старательный. Он у нас за закупку провианта и хлебопечку отвечает…

Спустя какое-то время Кира, сославшись на усталость, ушла спать. Она лежала в темноте на железной койке, с подложенными на металлическую сетку вместо матраца досками, глядела в маленькое оконце у потолка, откуда была видна бледная луна и тёмно-сиреневое облако в синеватых отсветах, едва плывущее слева направо. Это медленное движение полностью совпадало с потоком мыслей и чувств, плывущих в её голове, растерянности, смешанной с изумлением. Она сопоставляла свою жизнь с событиями в жизни Артёма, пока они не виделись, и обнаруживала удивительную симметрию, и даже общность их судеб после расставания. Получалось, что она лежала в наркологической клинике, он загремел в психушку, причем с той же, фактически, проблемой. Примерно в один период времени они боролись – каждый со своим – неизлечимым заболеванием, оба были так близки к смерти… Даже своих матерей они потеряли, по-видимому, почти одновременно…

При всём при том теперь стало совершенно очевидным то, о чём она и сама догадалась постепенно: она была совершенно несущественным, проходным эпизодом в его жизни, играла мизерную роль в его внутреннем мире. Он же имел для неё несоизмеримо большее значение: три (на самом деле, гораздо дольше) года он занимал почти все её мысли, заполнял её время, даже если она занималась совершенно посторонними делами, другими людьми... Она жила с ним внутри, разговаривала, спорила, ссорилась, умоляла… Зачем же тогда была вообще их встреча? Зачем и кому нужны были эти мучительные и бесперспективные отношения? Зачем она так долго и бессмысленно страдала?! Допустим, это был урок. Очень болезненный, но всё же полезный: никакая страсть не заставила бы её больше влезть в такое… такую… гнусь. Пусть так. Но зачем она встречает его вновь? Для чего он снова бесцеремонно вторгается в её жизнь?! Сейчас, когда она уже пережила весь этот чудовищный «абстинентный синдром»! Научилась жить без него, без мыслей о нём, без боли от его отсутствия, равнодушия, нелюбви… Ведь для чего-то всё это… вся эта… жизнь нужна?! Ну, не для того же только, чтобы она поняла, что всё это было абсолютно зря, что жизнь её фактически выкинута на помойку, что её молодые годы прошли бездарно и безотрадно, что никакой любви не было в помине… что её вообще, может быть, здесь не существует!..

Она почувствовала, как горючие слёзы сначала медленно наполнили ее глаза, а потом потекли юркими струйками к вискам и закапали, закапали на постель. Она не шелохнулась, не всхлипнула, не утёрла лица, только тихо и задумчиво вдруг прошептала несколько раз:

- Бог есть. Бог есть…

Засветло Кира встала, оделась и вышла на улицу. Села и завела машину, открыла навигатор и тронулась в обратном направлении. Добравшись до Экимани – а было уже около семи утра – она спросила у не совсем трезвого мужика, бодро шагавшего вдоль дороги с голым торсом, подпоясавшись скинутой рубахой, где живут сёстры-монахини Магдалина и Олимпиада. Он ничуть не удивился и подсказал, как доехать до мазанки с тесовой крышей на восточной окраине села.

Вокруг белёного сруба стоял плетень с кое-где покосившимися или упавшими кольями, вместо калитки – прореха. Кира прошла по заросшей, едва темнеющей тропинке внутрь палисада и взошла на маленькое, каменное, осыпающееся крылечко, несколько раз настойчиво постучала в мягкую, обитую когда-то чёрным толстым сукном дверь. Ей никто не отворил, хотя она явственно слышала голоса, шорохи и стуки внутри избы. Заглянув в маленькое мутное окошко, она наткнулась глазами на вазу, которая тут же привлекла её внимание: светло-зеленая с огромным подсолнухом, распластанным на ее средней части. Это был привет из её далёкого детства: точно такая же стояла на полке в её комнате все школьные годы. Кира загляделась на неё, как на какое-то чудо природы – нечаянный, таинственный и глубокомысленный знак…

Она огляделась: у старой яблони стояла железная лейка с водой, к стене дома была прислонена тяпка. Справа от крыльца размещалась небольшая плантация клубники, будто слегка опущенная в землю. Очевидно, не допололи именно её. Кира по-хозяйски взяла тяпку и аккуратно прошла необработанные кусты. Потом полила всё из лейки. Взгляд её снова упал на местами завалившийся забор, и она пошла водворять на место колья и всю эту замысловатую конструкцию. Занятие настолько её захватило, что она на время отвлеклась от всех мыслей и переживаний минувшей ночи. На ум вдруг пришли строчки когда-то любимой, жизнерадостной песенки из безвозвратно-прошлой жизни, которые она тут же с какой-то невыразимой усладой и облегчением негромко запела:

- «В небе колышется дождь молодой,
Ветры летят по равнинам бессонным...
Знать бы, что меня ждёт за далёкой чертой,
Там, за горизонтом, там, за горизонтом,
Там, там-та-рам, там-та-рам...»

Неожиданно над ухом прозвучал строгий, скрипучий голос:

- Христос воскресе, милая! Бог в помощь!

Кира от неожиданности села прямо на землю и увидела над собой склонившуюся высокую, сухую, костлявую фигуру старухи в очень бедной, выцветшей одежде и тёмном, причудливо повязанном платке.

На пороге избы показалась и вторая, такая же худющая, но чуть пониже, и тоненьким, срывающимся голоском крикнула:

- Кто это к нам пожаловал?

Высокая весело отозвалась:

- Огородница!
- А не клирошанка? – засмеялась другая.
- Господь её ведает… - задумчиво заключила первая и ласково обратилась к Кире, которая всё это время молча с некоторой опаской рассматривала своих новых знакомых:

- Ступай на кухню, подкрепись. Уже утро.