Татьяна Бек

[irimiko]

* * *
Ночные наши дни темны и окаянны...
Давайте же прервём напрасные труды,
Поставим васильки в гранёные стаканы
И станем изучать историю беды,

Которую, увы, мы знаем препаршиво.
А как сказал один непревзойдённый муж,
В китайских башмаках немецкого пошива
Россия шла и шла сквозь реквием и туш.

...Шагает и теперь по направленью к безднам
В кружении крутом откормленной мошки.
И в облаке вражды,
и с гонором болезным, –
И требуют жратвы всё те же башмаки!

Однако мне ль судить,
когда я плоть от плоти
И правнучка её, и пригоршня, и пясть...
Невероятный свет,
сполохом на болоте,
Морочит, и ведёт, и не велит пропасть.


* * *
И эта старуха, беззубо жующая хлеб,
И этот мальчонка, над паром снимающий марки,
И этот историк, который в архиве ослеп,
И этот громила в объятиях пьяной товарки,

И вся эта злая, родная, горячая тьма
Пронизана светом, которого нету сильнее.
...Я в детстве над контурной картой сходила с ума:
«На Северный полюс бы! В Африку! За Пиренеи...»

А самая дальняя, самая тайная соль
Была под рукой, растворяясь в мужающей речи.
(...И эта вдова – без могилы,
где выплакать боль,
И этот убийца в ещё сохранившемся френче...)

Порою покажется: это не век, а тупик.
Порою помнится: мы все – тупиковая ветка.
Но как это пошло: трудиться над сбором улик,
Живую беду отмечая лениво и редко!

Нет. Даже громила, что знать не желает старух,
И та же старуха, дублёная криком: «С вещами!»,
И снег этот страшный, и зелень,
и ливень, и пух –
Я вас не оставлю. Поскольку
мне вас завещали.